• Register
Home
User Rating: / 0
PoorBest 

Валерий ЛЕОНТЬЕВ: «Я бы хотел жить в далеком-далеком будущем»

Шоу «Полнолуние», которое Валерий привез в Таллин, было безукоризненным, но как жаль, что в полном объеме его видели только москвичи и питерцы, А ведь оно ничуть не хуже шоу Майкла Джексона или Мадонны! Представьте: сцена закрывается двумя полусферами в виде земного шара. За эти двадцать секунд сто пятьдесят рабочих сцены полностью меняют декорации. Перед зрителями то подводный мир, то старый замок, то казино... За два часа смена декорации происходит семь раз. Плюс к этому великолепные костюмы, шоу-балет, музыка. Американские устроители целиком вывезли его в Америку и успешно демонстрировали на крупнейших, самых престижных площадках: «Тадж-Махал», «Карнеги-Холл». По словам Валерия Леонтьева, для транспортировки понадобилось шесть двадцатитонных трейлеров. На американской студии звукозаписи, которую построил
еще Чаплин и на которой работали почти все звезды мировой эстрады, было записано несколько песен для диска «Полнолуние», который разошелся мгновенно.

Журналист: ПАВЕЛ МАКАРОВ

П. М.: Вы, Валерий, одним из первых артистов нашей эстрады сделали шоу своей основной работой. Скажите, трудно быть режиссером-постановщиком и держать на сцене такой большой коллектив?

В. Л: Легко только чай пить. И то потеешь. А все остальное — нелегко. Я думаю, в какой бы профессии человек ни был занят, если он делает свое дело крепко и хорошо, это всегда трудно. А что касается шоу, то это единственный способ моего существования на сцене, да, наверное, и вне сцены. Потому что я себя не вижу ни камерным исполнителем, ни эстрадным певцом в классическом понимании этого слова. Хотя теперь понятие классики и авангарда смешалось. Я взялся за создание такого огромного спектакля — супершоу «Полнолуние» — не потому, что у меня были лишние деньги, — их не было. И не было бы спектакля, если бы московская фирма «Орловский дом» не дала нам просто так, из любви к искусству, триста пятьдесят тысяч долларов.

П. М.: А как Вы вообще пришли к этой идее?

В. Л: Почему я захотел это сделать? Потому что наша многострадальная публика постоянно слышит — «шоу, шоу, шоу», но даже представления не имеет, что это такое. Она привыкла считать, что шоу — это когда на сцене три надутых шарика и два фонарика. Вот мне и захотелось создать красочное, богатое зрелище. Почему только Мадонна, почему только Джексон? Мы сделали шесть механических сменных декораций, семьдесят костюмов... К сожалению, дальше Москвы и Питера дело не пошло. Никакие цены на билеты не в состоянии окупить эти финансовые затраты.
Так что я сделал это только из желания доказать, что мы тоже можем. И все. Такое шоу не жизнеспособно. Поэтому я вожу свое представление в упрощенном варианте. Это все, что мы можем себе позволить при наших трудностях и сложностях.

П. М.: На протяжении всей своей карьеры Вы работаете с одним и тем же коллективом — ансамблем «Эхо». Это свидетельство Вашего постоянства и верности друзьям и коллегам?

В. Л: Очевидно, так. Верность устоявшимся многолетним связям, верность идеям. Люди со мной работают долго при условии, что мы устраиваем друг друга и являемся единомышленниками. Вот Оля за клавишными стоит уже двадцать два года.

П. М.: А труппа шоу-балета?

В. Л: Шоу-балет «Тодес» — коллектив наполовину рижский, наполовину питерский. Художественный руководитель Алла Духова. Для участия в «Полнолунии» я пригласил готовый коллектив. Это очень крепкие, профессиональные, творческие, работоспособные ребята. Мне приятно работать в такой юной компании. Я, наверное, чему-то у них научился.

П. М.: А кто автор песен на диске «Полнолуние»?

В. Л: Алексей Гарнизов. Для шоу «Полнолуние» он написал пятнадцать песен. Я, как всегда, очень рисковал, потому что выходить на неподготовленную публику с совершенно новыми материалом — это огромный риск. На восемьдесят процентов можно провалиться, так как это идет вразрез с общепринятыми правилами. Обычно сначала раскручивается диск, потом идет презентация, снимается и раскручивается клип, чтобы материал навяз в ухе, чтобы люди его запомнили. И только тогда они идут на концерт, слышат знакомые мелодии и с удовольствием их принимают. Я, как всегда, нарушаю эти каноны и выхожу с совершенно новым материалом.

П. М.: Следующий после «Полнолуния» диск назывался «По дороге в Голливуд»?

В. Л: Музыка этого диска состоит, скажем так, больше чем из трех нот и для восприятия не так уж проста. Я снял клип на заглавную песню этого диска в Лос-Анджелесе. Вообще с этой пластинкой получилась интересная история. Юра Чернавский, известный нашей публике по «Маргарите», «Белой панаме» и «Мальчику Бананану», несколько лет назад уехал в Западный Берлин. Он начал работать на известной в Европе студии «Полиграм» и добился больших успехов. Потом с компанией «ПроАрт» зацепился в Голливуде и вызвал меня. Мне было очень интересно работать в так называемых профессиональных условиях. Я посмотрел, как пишутся большие звезды — «Роллинг Стоунз», Тина Тернер... Оказывается, что спешить вовсе не обязательно, что можно петь тогда, когда у тебя есть настроение и желание, а если материал не идет, можно пойти в комнату отдыха и поспать, принять ванну, заказать еду... А когда придешь в себя, почувствуешь, что тебе опять хочется работать, можешь вернуться в студию. Вот как работают люди. Мы записали одиннадцать песен на стихи Александра Маркевича, который специально прилетел из Москвы, чтобы поработать над этой пластинкой.

П. М.: Валера, вы Ведь и раньше бывали в Соединенных Штатах, но только теперь рискнули выступить на крупнейших площадках Америки — в «Тадж-Махале» и «Карнеги-Холле»?

В. Л: Опять я рискую, но надо попробовать. Я уже семь раз был в Америке, но выступал в основном в тысячниках — в тысячных залах. Возможно, это происходило потому, что люди, которые устраивали мои гастроли, были не слишком профессиональными и жалели денег на хорошую раскрутку и рекламу. В этот раз мы связались с другой компанией, может быть, они сумеют сделать так, чтобы эти залы были полны.

П. М.: Скажите, Валерий, кого Вы предпочитали слушать в детстве и юности? С кем Вы росли?

В. Л: Выбора-то особого не было. Мы слушали то, что нам предлагали. А я жил вдалеке от больших культурных центров, от столичных городов. Детства как такового не помню. Это связано с профессией отца, который был ветеринаром — лечил оленей. Мы жили на Крайнем Севере в каких-то бесконечных леспромхозах. Поэтому я не помню, где жил, что делал. В памяти все слилось в огромный белый ком. Более или менее основательно я осел на одном месте, когда мне было тринадцать лет. Мы переехали в город Юрьевец Ивановской области — тоже не Бог весть какой центр цивилизации. Ну и поэтому мы слушали то, что нам показывали по телевизору: Магомаева, Пьеху, Караклаич, Карела Гота... Несколько позже на черном рынке появились записи «Битлз», Элвиса Пресли. На этом и базировалось мое музыкальное воспитание. Но должен признать, что у меня никогда не было кумира, портрет которого обычно вешают на стенку и на который с утра до вечера молятся. Мне нравились многие артисты, и интуитивно я что-то перенимал у них. Может быть, это и хорошо, потому что у меня сложилось свое понимание жанра и свой имидж. А ведь я над ним не работал, не сочинял, не вычислял! Это теперь на компьютерах имидж делают. Раньше таких возможностей не было, и я интуитивно стал таким, каким вы меня и узнали.

П. М.: Вы, кажется, в хоре пели?

В. Л: Я пел всю свою жизнь — с первого класса школы. Учитель сказал: «Будешь петь!» Я и пел. Без особого желания, без особой жажды к этому роду деятельности. Я человек исполнительный.

П. М.: Я вспоминаю наши разговоры и те мытарства, которые Вам пришлось пережить в разных филармониях. Приписаны Вы были к каким-то абсолютно непонятным музыкальным организациям.

В. Л: Что касается места обитания моей трудовой книжки, то это не совсем верно. Я сменил совсем немного филармоний. Первая была сыктывкарская, там я проработал семь лет, и мне даже обещали квартиру. Но оттуда я удрал и считаю, что вовремя. Я приехал в горьковскую филармонию, и тоже вовремя. Почти одновременно с моим приездом туда пришла разнарядка из Москвы: нужен певец на всесоюзный конкурс. Вот меня и послали.

П. М.: Вы и маму перевезли туда?

В. Л: Да, я перевез маму. В Горьком я проработал три года, мне там квартиру дали, только без телефона. В Ворошиловграде пообещали и квартиру, и телефон, и мы уехали туда. Там и лежала моя трудовая книжка с восемьдесят второго по девяносто пятый. Но сегодня не имеет никакого значения, где лежат твои документы и лежат ли они вообще. Сегодня артисты или собираются стайками под крылом какой-нибудь новой концертной организации типа АРС, или, если они в состоянии прокормить себя и свою группу, становятся одинокими волками, такими, как я. Я ни к кому не принадлежу, ни под чьим началом не хожу

П. М.: Теперь у Вас наконец есть собственный дом, которого Вы так долго ждали..

В. Л: Конечно. Потому что Москва очень трудно давалась. Я ведь московскую прописку получил в девяностом году путем пятикратного обмена ворошиловградской квартиры на московскую трущобу за кольцевой дорогой. А потом уже сам мудрил, мудрил, мудрил, пока не перебрался в центр, в маленькую квартирку. Потом стал строить дом — в лесу. Свой дом я очень люблю, хотя в нем нет особой роскоши. Просто мне там комфортно, удобно, очень хорошо и тихо.

П. М.: Но дома Вы бываете, наверное, не так уж и часто — когда идут записи на телевидении. А так у Вас гастрольная жизнь...

В. Л: Да, в ноябре — декабре. Эти месяцы в концертном отношении совершенно застойные. Концертов мало, в основном идет новогодняя телевизионная кампания.

П. М.: Друзья приезжают к Вам?

В. Л: Да, конечно.

П. М.: Это друзья из юности?

В. Л: Да, есть люди, с которыми я дружу два десятка лет. Их имена вам ничего не скажут, потому что они не имеют никакого отношения к искусству, к сцене, к театру и так далее.

П. М.: А рыбалка, лыжи, охота? Это Вас увлекает?

В. Л: Нет. Не успеваю. И потом я предпочитаю проводить свободное время с книжкой. В лучшем случае гоняю видик, потому что я страшный киноман.

П. М.: А какое кино Вам нравится? Есть у Вас пристрастия к жанрам или к актерам?

В. Л: Я люблю разные жанры — от психологической драмы или победно-пафосного исторического боевика до традиционной американской комедии. Люблю смотреть все! Причем настолько люблю, что иногда проходит час, как я жадно смотрю, и только тогда понимаю, что кино-то дерьмовое. Я слежу за новинками, всегда смотрю церемонию награждения Американской киноакадемии, очень люблю Джека Николсона, Ким Бейсингер, люблю старое итальянское кино, старых итальянских звезд. А недавно мне просто посчастливилось: мы делали в Питере шоу «Красавица и Казанова» и пригласили Джину Лоллобриджиду. Это отснято и есть на телевидении.

П. М.: Вам легко было общаться с ней?

В. Л: С Джиной? Ну она профессионал! Прочитала сценарий, мы сделали одну репетицию и вечером выехали к зрителю. Был очень смешной момент, когда по ходу сценария Джина показывала свои фрагменты из фильмов «Собор Парижской Богоматери», «Хлеб, любовь и фантазия», «Фанфан-Тюльпан» и других. Доходит до фрагмента из фильма «Царица Савская» и говорит: «В этом фильме я не снималась». Как не снималась?! Мы взяли в Госфильмофонде ролик. Она настаивает: «Не снималась!» Пошли в аппаратную, нашли фрагмент, где она купается в огромном мраморном бассейне. Она увидела и сказала: «Ах, ах, я запамятовала... Ну конечно, это было лет сорок — сорок пять назад».

П. М.: А отснятые материалы у Вас остаются?

В. Л: Я стараюсь собирать все, что есть. Что удается, беру на телевидении.

П. М.: Как складываются Ваши отношения с кино?

В. Л: Я стремлюсь к нему. Но отношения пока что не очень складываются. Пару лет назад я снялся в главной роли в фильме «Экстрасенс». Слава Богу, эта картина не имела отношения к музыке, потому что одновременно петь и играть — совсем беда.

П. М.: А что было с ролью Иисуса Христа?

В. Л: Этот фильм вообще закрыли. Но я отказался от роли еще до этого. Она не сопоставляется, не сопрягается со всем тем, что я делаю на эстраде.

П. М.: Это очень честный поступок — отказаться от заведомо успешной роли.

В. Л: Ну, это была бы последняя роль. Допустим, что фильм удался и роль получилась. Актер, сыгравший образ Христа, становится для миллионов верующих людей его, так сказать, сегодняшним воплощением. И как на другой день после этого я буду делать то, что я делаю сегодня? Это невозможно.

П. М.: Вы правы. А изумительный, потрясающий спектакль «Джордано Бруно»? Его уже много лет нет в программе. Это тоже связано с проблемами постановки, переезда?

В. Л: Да, да. Такие зрелища у нас нежизнеспособны. Мы показали его сорок семь раз в Москве и Ленинграде — и все.

П. М.: Обычно Вы планируете свою жизнь или живете сегодняшним днем?

В. Л: И то, и другое. Какие-то вещи я планирую заранее, надолго вперед, а какие-то возникают завтра утром, скажем, или ночью. Поэтому очень трудно расписывать свою жизнь и проживать ее в соответствии с этой записочкой.

П. М.: Кого из своих коллег вы любите?

В. Л: Ну; Аллу люблю. Мы долгие годы шли с ней параллельным курсом как артисты новой формации. Люблю Иру Аллегрову. Она серьезный человек и серьезная певица — не на один день.

П. М.: Как Вы ищете тексты своих песен? Находите сами, работаете с автором?

В. Л: По-всякому бывает. Иногда приносят песню, которая подходит мне по всем параметрам. Я ее и пою. Иногда нужна песня на заданную тему. Тогда я насилую автора, мучаю его, мы сидим вместе, ковыряем, выковыриваем по строчке.

П. М.: На телевидении и на эстраде Вы уже много лет. А помните, Валерий, свою первую съемку на телевидении? Тогда Вам многое запрещали, заставляли стоять на каких-то немыслимых тумбах...

В. Л: Впервые я выскочил в эфир в «Утренней почте» с песней «Там, в сентябре». Ее быстро закрыли и больше эту съемку не показывали. Второй раз я появился на экране в фестивале «Золотой Орфей». Опять хотели вырезать, но не смогли — как-никак первая премия, ее не вырежешь. Эти первые два своих телевизионных эфира я помню.

П. М.: А потом пошло-поехало...

В. Л; Дальнейшее уже не помню. Помню только, что с маниакальным упорством я снимался во всех программах, но в эфир выходили какие-то крохи.

П. М.: Как Вы оцениваете свою творческую судьбу? Считаете, что она набрала максимальную высоту или главное еще впереди?

В. Л: Да вроде бы обижаться грех: есть публика, которая меня любит, есть возможность заниматься творчеством, слава Богу, никто над тобой сегодня не висит, делай что хочешь. И в то же время меня не покидает какое-то очень нехорошее и грустное чувство. Периодически мне почему-то кажется, что жизнь проходит мимо. В одной из последних моих песен есть такие строчки: «Жизнь пронеслась, как сверкающий бал, только я на него не попал...» Мне почему-то показалось, что это про меня.

П. М.: Момент грусти постоянно присутствует в Вашем творчестве. Вы любите погрустить?

В. Л: Я не люблю погрустить. Просто мое мировосприятие скорее драматическое, чем оптимистическое. Наверное, поэтому во мне постоянно живет мысль, что человеческая жизнь коротка, бестолкова, беспорядочна и что мы не в силах сделать ее лучше.

П. М: Валерий, какое значение имеет для человека память?

В. Л: Без памяти не найти даже дверь в соседнюю комнату, а это часто бывает необходимо. Память вообще — вещь непредсказуемая и порой коварная. Совершенно неожиданно я ночью во сне вижу моменты, которые были в моей жизни. Но наяву я этот эпизод, может быть, никогда бы не вспомнил. Вдруг во сне вижу человека, с которым Бог его знает сколько лет назад сидел за одной партой. С чего это вдруг память подбрасывает нам такие вещи? Очевидно, они необходимы для эмоциональной жизни художника, артиста. Мы питаемся ими в своей профессии, живем ими.

П. М.: Какие события последних лет вспоминаются чаще всего?

В. Л: Это сплошной ком. Боюсь, что не сумею выделить одно, особенно яркое воспоминание. Очень запомнились Гавайи, Индия и почему-то Монголия. Путешествия, перемены мест, каждый день другой город, новые лица — все это слилось в один пестрый поток. У меня такое ощущение, будто я еду в электричке, которая и не думает останавливаться, — она проскакивает мимо толпы, а лица и пейзажи сливаются в смазанную панораму.

П. М.: В этой скользящей толпе лиц есть то, которое запомнилось и которое хочется увидеть снова?

В. Л: Это люди, с которыми работаешь или периодически встречаешься в одних и тех же городах. В Таллине, например, мне хорошо знакомо лицо Паши Макарова и Марины Кемпа. Только что мы были в Риге, я видел Раймонда Паулса, Бирмана, еще каких-то знакомых. А за день до этого были... уже не вспомню где... А, в Вильнюсе!

П. М.: В этом калейдоскопе лиц» приятных Вам и не очень, успеваете ли Вы говорить комплименты? Булат Окуджава как-то сказал, что это надо делать чаще и по возможности при жизни, а не дожидаться, когда человек умрет. Вы любите делать комплименты?

В. Л: Я вчера сказал комплимент. Я делаю их довольно легко, но без особого удовольствия. Больше люблю их слушать. Это как бы мне полагается по роду профессии — выслушивать комплименты. Но здесь очень важно уметь процедить их и посмотреть — какой комплимент имеет отношение к действительности, к реальности, а какой сказан ради того, чтобы улучшить настроение.

П. М.: Когда приходит понимание того, что комплименты надо процеживать?

В. Л: Мне кажется, что здесь мне повезло, — я понял цену комплиментам лет в тридцать. Не знаю, чем это объясняется — удачами, трудностями или борьбой за успех, за славу. Всю жизнь я был человеком неуверенным и сомневающимся, поэтому такой фильтр появился у меня рано. Здесь сыграли свою роль моя нерешительность и сомнения, которые вечно гложут меня: хорош ли я, плох ли я. Теперь, по крайней мере, я надеюсь, что этот фильтр поможет мне отличить реальный комплимент от обычных приятных слов.

П. М.: Пропасть между добром и злом сегодня увеличивается или уменьшается?

В. Л: На мой взгляд, дистанция между добром и злом безусловно увеличивается. Добро пытается убежать, насколько ему позволяют ноги. Но ноги у добра с каждым днем слабеют. Зло же растет в своей массе, в своем упорстве, в своей агрессии, в своей наглости, оно набирается сил, догоняет добро, но пока дистанция еще держится.

П. М.: Существуют ли в Вашем мировоззрении какие-то табу? Грани, рамки, которые Вы не можете переступить?

В. Л: Предательство, хамство и весь тот комплекс прелестных человеческих черт, которые проще охарактеризовать одним словом — свинство.

П. М.: Лет пятнадцать назад, во время учебы в Ленинграде, в одном из интервью Вы выразили недовольство тем, как и что пишет о вас пресса. Помнится, Вы сказали тогда, что не встретили еще ни одного журналиста, который сумел бы раскрыть Вас как творческую личность. Чего Вам не хватает во всех этих интервью? И что бы Вам хотелось?

В. Л: Вряд ли можно парой хлестких фраз высказать все недосказанное и несделанное в жизни. Тогда я говорил о мироощущении человека, о его отношении к окружающему миру и о том, как этот самый мир смотрит на него — маленького таракашку. Что касается моих высказываний пятнадцатилетней давности; то какой же я был наивный! Мне не нравилось, что пресса обо мне писала! Да если бы я мог представить тогда, какой она станет сегодня, я бы кричал: «Золотые вы мои журналисты! Как я вас люблю! Как вы хорошо пишете!»

П. М.: А что, сегодня пишут еще хуже?

В. Л: Сегодня практически исчез жанр музыкальной критики, театральной критики. Исчезли люди, которые профессиональным и в то же время доходчивым языком могли бы рассказать публике или коллегам по профессии о том, что происходило на сцене сегодня вечером. Может быть, они и есть, просто нужды в них нет. На смену этому жанру пришла, мягко выражаясь, светская сплетня. (Или комплимент?) Это в лучшем случае. А в худшем — залезть со всеми объективами, камерами под одеяло к известному человеку и хорошенько, крупным планом, отснять все, что там делается, А если это по каким-то причинам не удается, тогда можно, на худой конец, сесть за печатную машинку и придумать что-то от себя. Вот это будет читаться, будет охаться и ахаться. Это — самая яркая тенденция современной журналистики.

П. М.: Скажите, Валерий, что заставляет этого самого человека — «маленького таракашку» — вновь и вновь выходить на сцену, постоянно искать что-то новое, двигаться вверх, безумно уставать и работать, работать, работать? Вы словно плывете к другому берегу. А где он?

В. Л: Ну, этот берег я не вижу. Просто знаю, что он где-то есть… А что заставляет? Желание жить. Закончишь одно — на подходе следующая программа, следующее шоу. И в них можно выкопать что-то новое и для себя, и для людей, которые придут в зал.

П. М.: Всегда ли человеку воздается по заслугам?

В. Л: Я знаю нескольких людей, которые, на мой взгляд, заслуживают большего почета, внимания и уважения, чем то, которое имеют. Но, к сожалению, у большинства талантливых и интересных людей в характере отсутствует одна очень важная черта — способность реализовать все лучшее, что в них есть.

П. М.: А когда такая реализация все же случается, за талант приходится платить?

В. Л: За известность точно приходится.

П. М.: Докучают?

В. Л; Да нет, это издержки профессии. К ним привыкаешь и знаешь, как справляться. Внимание человеческое — не самая страшная вещь на свете.

П. М.: Странно Вы говорите — «Не самая страшная»! Да это, может быть, самое лучшее из всего!

В. Л: Но я говорю о другом. Долг, обязательства, умение держать слово. Вот сегодня я заплатил за то, что не приехал вовремя, в обещанный срок. Я потерял какую-то часть зрителей, которые не поверили: «Заболел? Да он и не думал приезжать!» Но я не знаю такого артиста, который бежал бы на концерт, неся перед собой свои внутренности. Как только смог, так и приехал. Кто поверил — тот и пришел.

П. М.: Как Вам кажется, Валерий, есть какая-то закономерность между тем, сколько человек работает, и, тем, сколько получает от жизни? Или все зависит от случая, удачи?

В. Л: Я всю жизнь только работал и не знал, что такое удача. Теперь она представляется мне таким животным, у которого много хвостиков и лапок. За ним нужно следить и в какой-то момент дернуть и потащить. Раньше я не знал об этом и пахал как проклятый. А потом смотрю — интервью берут, автографы, гастроли какие то бесконечные, контракты, договоры, надо ехать туда, надо ехать сюда. Вдруг я оказался повязанным по рукам и ногам своими собственными обязательствами, своей популярностью и необходимостью всю жизнь куда-то ехать.

П. М.: Человек, который был на Востоке, не может не верить в судьбу. Что для Вас судьба?

В. Л: Я до сих пор не разобрался с этой Дамой и, откровенно говоря, не могу Вам выписать готовый рецепт, как с ней обращаться.

П. М.: Но ей надо доверять?

В. Л: Я все-таки склонен полагать, что человек очень и очень многое может сделать в жизни сам. Не считая, конечно, случаев, когда на голову падает кирпич — тут уж извините. А многие цели в жизни человек все-таки в состоянии определить, запрограммировать и выполнить эту программу.

П. М.: Нашему поколению достался сложный период: социализм, непонятная перестройка, еще более непонятный капитализм. Древние китайцы говорили: не дай Бог родиться в эпоху перемен. Вы рады, что живете именно сейчас?

В. Л: Вообще-то я хотел бы родиться лет через двести. Думаю, что грядущие времена будут гораздо интереснее сегодняшних. Я бы хотел жить в далеком-далеком будущем, когда возможности человека — я в это еще наивно верю — станут безграничными и он будет ими пользоваться.

П. М.: А страсть?

В. Л: Страсти найдется место в любом времени. А во всем остальном я согласен с китайцами. Я живу только благодаря своей увлеченности и профессии.

П. М.: Однажды Вы сказали: «Дай Бог, чтобы память об этой жизни осталась в будущей». Если бы у Вас была еще одна жизнь, Вы снова стали бы певцом?

В. Л: Нет, я далеко не уверен, что снова пошел бы по этой стезе. В мире есть столько интересных дел. Можно быть архитектором, хирургом, ученым. Не обязательно топать по одной и той же дорожке.

П. М.: А вера есть у Вас? Я говорю не о религии, а именно о вере.

В. Л: У меня есть вера в то, что мы темные, что человечество слепо, что оно тычется в потемках в пустой комнате. И пока не нашелся человек, который нащупал бы на стене выключатель и включил свет. А только тогда станет ясно, где мы находимся, кто мы и какие мы. Я верю, что существует единый закон, может быть, свод законов, по которому развивается все живое и неживое. Мы не добрались до этого закона, мы не знаем его, но, может быть, когда-нибудь узнаем.

П. М.: Что для Вас смерть — конец всего или переход в новое качество?

В. Л: Я думаю, и то и другое. Потому что физическую смерть так или иначе придется пережить. Она может быть разной, и я никому не пожелал бы страшной смерти. А переход этот существует. И пусть он физически будет как можно менее заметен. И пусть каждый человек, как после наркоза, окажется в новом состоянии, на новом месте.

П. М.: Чему Валерий Леонтьев придает больше значения слову или поступку?

В. Л: Безусловно поступку. Можно пылить какими угодно словами, но если за ними не стоит реальное действие, они так и остаются пылью.

П. М.: Вас часто в жизни обманывали?

В. Л: Да, достаточно.

П. М: Потому что Вы доверчивы?

В. Л: Да, потому что я доверчивый. Мне уже не восемнадцать лет, но до сих пор, когда меня знакомят с человеком, я заранее считаю его совершенным и раскрываюсь, раскрываюсь. А потом мне нужно хорошо дать по голове, желательно кувалдой, чтобы я понял, что человек этот — нехороший.

П. М.: Но приятных знакомств все-таки больше?

В. Л: Приятных людей много, а близких мало. Но близких много и не нужно. Вы же не будете о самом сокровенном раззванивать и рассказывать по десяткам телефонов. Вы найдете одного человека, которому все и расскажете.

П. М.: Вы можете назвать себя звездой мирового значения?

В. Л: Нет. Я не могу взять на себя такую смелость.

П. М.: Но звездой Вы себя назвать можете? Некоторые великие артисты бывают недовольны, когда их называют звездой.

В. Л: Потому что звезда — это профессия, а не звание. Артист может быть замечательным, потрясающим, одареннейшим вокалистом, но при этом не быть звездой. Звезда — это особый набор качеств, обеспечивающих профессиональное понятие «звездизм».

П. М.: Что Вы желаете себе и что еще ждете от жизни?

В. Л: Хочу прожить еще лет четыреста пятьдесят...

П. М.: И оставаться таким, как сейчас?

В. Л: Ну, по крайней мере, не скрючиться.
1995, 1997 гг

 

Comments  

 
0 #1 Надежда 2018-04-09 19:25
:ny6: ПОРАЗИТЕЛЬНО. ПРОШЛО 20 ЛЕТ. Прописные истины, что были заложены нам в детстве - слава Богу остаются и сегодня прописными истинами ( хотя бы для нас - ровесников). Спасибо, Валерий, что верен себе много лет спустя - остаёшься Человеком, Человеком с большой буквы.Уважаю, люблю, преклоняюсь , восхищаюсь и ещё много-много слов в Ваш адрес - и все слова в превосходной форме.
Quote
 

Add comment

Security code
Refresh